Люди Божии…Воистину они посылаются нам свыше на нашем суетном, земном пути… Им дается особая сила – остановить нас мирских, мятущихся, своекорыстных… Иной раз окликом, иной раз своим видом, а иной раз и словно уготованным в эти минуты именно для нас откровением…
 В понедельник, сразу же за праздником Державной иконы Матери Божией, узнаю, что не стало Игоря. Кто он такой? Странник, нищий с неизменным ящичком для сбора пожертвований для храма Веры, Надежды, Любови и матери их Софии отдаленного Алма-Атинского прихода, а может быть, и провозвестник чудес Божиих для растопления наших окаменелых сердец. Он скромно стоял целых несколько лет кряду, в жару ли, в метель, у кладбищенских тропок, по обочинам асфальтированных дорог.
 Так и стоят перед глазами эти околодорожные собиратели нашей милостыни – Божией копеечки, лепты… Такие разные: в монашеских одеяниях и без них. Бойкие, то и дело выкрикивающие просьбы, зазывающие и, напротив, смиренные, с низко опущенными головами. Игорь был одним из таких собирателей нашей милостыни. Несколько застенчивый, даже с некоторой запинкой в речи, неприметный среди других. И выделявшийся-то зимой, пожалуй, лишь неизменным старомодным пальто с черным цигейковым воротником и рыжеватой, несколько всклоченной шапкой в цвет его такой же всклоченной бороды, да то и дело выбивавшимися на лоб волосами. Летом - все теми же рыжеватыми и слегка спутанными волосами, пиджаком, обвислым под тесемками ящичка, и синими испытующими глазами. Он почти никогда и никого не просил положить ему в ящик. А когда вдруг начинал говорить, то сразу же откликалось сердце, и именно этим уже останавливал тебя, заставляя услышать то, на что указывал его почти пророческий глас.
 Помнится, очень спешила к чудотворному образу, привезенному в Даниловский монастырь. Почти бегом пролетела мимо часовни святого Даниила. И вот у самого угла скверика Игорь окликает меня: «Остановись, тебе это надо...» И уже совсем иным тоном и голосом произносит:
 Но сияет свет над земелькою,
 Где лежат тела нетленные...
 Меня словно прожигают эти его слова, и я вспоминаю вдруг, что мы действительно собираемся к святым могилам угодников Божиих… И вот после сего я уже больше никуда не спешу, а лишь смиренно внимаю столь простым и столь точным словам:
 Вам несем духовные немощи,
 А уходим от вас в просветлении.
 А следом достаю из сумки тетрадку, ручку и вновь прошу: «Игорек, повтори все еще раз, а я запишу». Игорь оставляет ящик, но теперь уже несколько смущенно повторяет, словно выносит из сердца свои стихи. Я низко кланяюсь ему, прячу тетрадь и собираюсь уже уходить, и вдруг он мне говорит: «И это тебе надо…». И звучат иные, но сказанные именно мне, и опять же всем нам слова:
 Почему же ослепли глаза?!
 Для любви и добра.
 Боли, стона Христа,
 Боли ближних не слышим?
 И я невольно слушала эти строки – укор нам всем и нашему времени. И от этих его слов вспоминала спящих, клубочком свернувшихся ребятишек, беспризорных, бездомных или жадно втягивающих из-под куртки пары клея, прямо при нас, взрослых, равнодушно проскальзывающих мимо, либо в легком смущении отводящих свои взоры. Вспоминала вытянувшихся, как росточки, ввысь и бездумно низвергающих себя на дно низменных страстей и пороков наших наполнивших темные закоулки и подворотни подростков.
 Вспоминаю, как он стал нести еще одно послушание: рядом с ним появилась коляска с сумкой, туго набитой альбомчиками, пакетами, конвертами с цветными фотографиями, и не просто с фотографиями, а с запечатленными на них чудесами Божиими.
 И чего там только не было… Коллекцию Игорева духовного товара именно и составляли проявившиеся на пленке чудеса, не увиденные греховным человеческим оком. К примеру, фотографируют, как патриарх Иерусалимский причащает, а у чаши на пленке при ее проявлении уже зримо виден незримый в те минуты людям ангел, несущий своё послушание. Или держит монах икону Царственных мучеников на горе Афон, а на ней два небесных луча, и опять же никем не видимый в момент съемки и подлетающий ангел с крылышками такой явный, зримый. Или над головой Государя на мироточивом образе, облетавшем границы земли русской, проступившая царская корона… а то и проступившие уже в Боголюбове образ Государя, образ цесаревича Алексия… Да разве все перечтешь. Вот и дивится люд, укрепляется в вере, берет на память эти открыточки-фотографии, а хозяин своего травного или снегового прилавка говорит и говорит до надсадной хрипотцы в голосе. Где случилось чудо, когда, с кем… И можно было часами стоять слушать, вбирать в себя все…
 Игорь был требователен во всем, что касалось вопросов веры:
 - Кем работаешь-то? Ты же в мужскую одежду обрядилась и ходишь…- напустился он однажды на нашу спутницу Ларису из Балашихи.
 - Учителем, - был ответ.
 - Ну вот, - ещё больше посуровел Игорь, - чему ты можешь научить своих учеников, когда постановление Вселенских соборов не почитаешь!
 - А что, это большой грех? - вдруг вырвалось у Ларисы.
 - Большой, не большой, - не унимался не на шутку разошедшийся Игорь. - Потом поймёшь, грех или не грех... да поздно будет. Когда китайцы повалят на нас, напалмом всех брючниц в первую очередь выжгут…
 - Не могу себе его представить: больного, немощного… Этого истового воина Христова, который никого и ничего не боялся, который обращался к нам так просто: «Брат, сестра, остановись». Который мог домогавшемуся у него мелочишки пьянчужке сурово бросить: «На выпивку не дам, а хлебушка на, браток, держи». На ходу отделял от краюхи ломоть и протягивал бедолаге, тут же прибавлял: «На отчитку тебе надо, в монастырь… понял, а если не остановишься – пропадешь… поверь мне…»
 Ничего нет случайного в жизни всех людей, а особенно в жизни таких вот истовых, избранников Божиих. Ушел Игорь на сырной седмице, ушел, так и не вступив в Великий пост... Словно оправдывая, подтверждая слова одного проповедника, что пост нужен только для тех, кто не готов для очищения, освобождения от своих пороков. Да Игорю этот пост, по-видимому, не потребовался. Он ушел, по Церковному календарю, на Козельщанскую икону Матери Божией, а по народному, в четверг, на широкую масленицу (подумать только, стоявший, как на ярмарке, на половодье людском ушел в день самой высшей точки народного празднества). И, словно слившись душой со своим народом, он уже в Прощеное воскресение предстал, как тысячи людей, перед Богом и словно бы испрашивая свое последнее прощение у всех и вся и у самого Творца в день своего отпевания и погребения.
 Провожали столь потрудившегося на своих сборах Игоря в его последний путь сразу три священника и неисчислимое множество простого люда. Собрались, чтобы восплакнуть, помолиться о неутомимой, постоянно воспарявшей к небесам его душе.
 Ты собирал на храм Премудрости Божией и, конечно, многое уразумел духом, может, оттого и подбирал своими чудесами, как ключиком Божиим, и ключ к нашим сердцам. Прости нас всех, не оказавшихся с тобой рядом, но знавших и любивших тебя здесь и теперь вот находящихся в такой дали от твоей могилки. Прости и помолись Там за нас своим вынесенным на обложку самодельной книжицы четверостишьем, как молитвой:
 Эх, нам бы веру во Христа!
 Чтоб пламенем от крестного знаменья
 Очистить душу для Творца
 И растопить сердец окамененье.

Галина Яковенко