Мировая война, как мы сейчас увидим, велась пред лицом Божиим и была духовно-нравственным испытанием для всех народов и людей. А нашему народу был дан величайший шанс духовного отрезвления.
 Мистический смысл войны ныне очевиден и неоспорим. Она была многократно предсказана множеством святых (свт. Феофаном Затворником еще в 60-е годы XIX века). О глубочайшем смысле войны пророчествует сама дата ее начала: 22 июня пришлось в тот год на переходящий праздник Всех святых, в земле Российской просиявших (среди них были представители разных кровей, в том числе и немецкой, – для святости нет этнических предпочтений), – в напоминание о преступлениях народа против веры, о государственно-магической кампании осквернения мощей, – но и об истинном источнике мощи страны!
 В тот 1941 год Германия, жившая по фальшивому календарю,  20 апреля праздновала рождение фюрера, отдавшего свою душу оккультным силам; а в России, сохранившей в Церкви истинное духовное времяисчисление, в тот день была Пасха, день Воскресения Спасителя.
 В первый же день войны, покуда Сталин пребывал в полной растерянности, митрополит Сергий обратился с горячим воззванием к народу, передал ему небесное благословение на жертвеный подвиг, на выполнение священного долга перед Родиной и Верой и пророчески произнес: “Господь нам дарует победу”.
 Война знаменательно закончилась в ликующие Пасхальные дни! В 1945 году Пасха, пришедшаяся на 6 мая нового стиля, многозначительно совместилась с днем святого Георгия Победоносца, покровителя столицы страны, стратега-воина по мирской профессии. 8 мая, во вторник Пасхальной седмицы, когда празднуется Иверская икона Божией Матери, значение которой Сама Пречистая определила Афонским монахам как силу охранения, капитуляцию Германии от имени Верховного Главнокомандования принимает православный маршал, победоносец Георгий Жуков, которого еще юношей благословил на военную профессию св. Нектарий Оптинский, предсказав ему великие свершения на этом поприще.
 Так в пророчествах и в священной символике дат православного старого стиля (постоянно утверждаемого множеством чудес) прочитывается Божие Попечение о русском народе, не отменяющее его свободной воли.
 Что мы видим в это время в нашей культуре? В людях, измученных войной, открылась непонятная им самим духовная сила, которая преображала и музыку (где еще, в какие времена найдем мы массовую песню о блаженстве семейной любви, о умиленной радости отцовства и материнства?! “Темную ночь” пели все. И как пели – с какой благоговейной, почти молитвенной нежностью! Да это и была молитва. В близости смерти открылась подлинная жизнь).
 После перелома в отношениях с Церковью иноземный государственный гимн “проклятьем заклейменных” был отменен. В ночь на 1 января 1944 года впервые прозвучал “Союз нерушимый” (музыка А.В.Александрова, знатока церковного пения). Нигде на земле, ни в одном государственном гимне, не найдем мы того, что обрелось в новом гимне.
 Открылось людям в нем – в мягкости гармонии, в широте плавных мелодических линий – дыхание спокойной мягкой силы, характерной для русской музыки (отражение соборности православной интонации!). И успокаивающая великая просторность сплотившейся русской земли – как была нужна в ситуации постоянной тревоги за близких, сражавшихся и гибнувших в кровопролитных боях! Величавой спокойной простотой музыка контрастировала напряжению битв и вливала духовные силы в истекающий кровью народ.
 Совершенная форма вдохновенного гимна напомнила вечную логику и строй Богослужебного пения: переход от трезвенно-мужественной решимости и святой ревностности к пению славы и любви.
 Запев основан на силлабическом (1 слог=1 нота) пении, несущем в себе духовную собранность, – но в соединении с маршевой поступью. Что за диковинное соединение хорала с маршем? Сочетаются ли усилия духа и усилия мышцы? Замечательно сочетаются! Есть молитва жизнью. Так бились за Русь Святую православные воины всех веков: руки действовали, а душа вцеплялась в Господа, в Его Святую волю и не отпускала ее. И тогда Господь за эту самоотверженную преданность давал вдохновение и творил великие чудеса, им же несть числа в русской истории. В данном случае маршевые ритмы и интонации, расцвечивающие скрытый хорал (в гаммообразном нисхождении метрически опорных звуков), символизируют духовную силу, готовую и физически-телесно – до смерти – стоять на защите святыни. В кульминации запева, когда в тексте совершается поворот от повествования к хвале, появляется мирная церковная секвенция.
 И вот необыкновенной силы новый поворот: начало припева, торжественно-ликующего “Славься!”. Сила его действенности объясняется еще и тем, что он основан на преображении, перерождении вспыхнувшим восторгом тех же самых строгих собранных интонаций, которые только что отзвучали в здравице, на той же церковной секвенции, и которые теперь наполнены упоением любви к Отечеству. И еще вдохновенная находка: завершающая припев кульминация славления.
 Перед ней – неожиданный в контексте жанра гимна (=торжественного воспевания славы) прорыв в сферу волевой действенности и борьбы: момент собирания и активизации сил, укрепления воли и решимости (яростного начала, говоря словами античной психологии), героического усилия для преодоления препятствия (временной остановки-торможения в развитии мелодии), наконец, само это героическое преодоление (фанфарно взлетающее движение мелодии по звукам мажорного аккорда). Это не воспроизведение бетховенского контраста сдерживания и динамического прорыва. Это пророчество: появление гимна предварило решительный перелом в войне (начало третьего ее этапа).
 Полет славы, высшая кульминация Гимна... Неведомая духовная сила подымает ее секундой выше первоначальной мелодии припева. К мелодии подключена теперь новая гармоническая сила: вместо церковной секвенции – более рельефная модулирующая секвенция. Она вливает энергию движения и напояет чувство радости силою и как бы всеохватностью желания еще и еще славить и воспевать. Заключительная кульминация – словно память духовно-нравственной победы, увенчанная вечной любовью. Потому-то и звучит она так, словно это выражение бесконечной Любви. Да так оно и есть. Удивительная, небывалая краска! Найдем ли мы еще один государственный гимн в мире, который бы воспевал как вечную ценность любовь? Тип мелодии напоминает рахманиновский, основанный на древнем церковном знаменном распеве. А духовно – это любовь Божия, всех охватывающая, единящая в соборное единство. Прорыв всенародной всеединящей любви означал победу не только над фашизмом, но и негласную внутреннюю победу могучей русской традиции, православного ее духа над неправдой и ограниченностью идеологии.
 Государственный гимн стал не формальным, а истинным, действенным символом единения Церкви, власти, народа, выражением исторической плиромы (полноты) общества. Это не была полнота христоненавистников-большевиков и Церкви. Такое невозможно. “Какое согласие между Христом и Велиаром? Или какое соучастие верного с неверным?” (2 Кор. 6:15) То была полнота сердец, прозревавших в главную ценность исторического момента: спасаемую Святую Русь. Вопросы идеологии отступили пред святой правдой совести. Потому так естественно и властно вошло во всеобщее словоупотребление церковное определение: священная война. Потому гимн, принадлежа сфере государственной символики, взволновал пласты исторической памяти культуры и коснулся глубины – православия сердца.
 Какова дальнейшая судьба гимна? Что стало с ним далее? То же, что и с самой жизнью. Величайший шанс к духовному исправлению русской жизни не был использован. За возобновившимся противостоянием народа и власти воспоследовало переинтонирование гимна. Он вынужденно принимал в себя интонацию официозности. Что это с точки зрения духовно-нравственной? “Не в силе Бог, а в правде”, – с такой мыслью всегда побеждала Россия. Официозная интонация выдает иное настроение сердца. Его можно выразить словами ветхозаветного пророчества о заговоре против Христа: “Сила наша да будет законом правды, ибо бессилие оказывается бесполезным. Устроим ковы праведнику, ибо он в тягость нам и противится делам нашим...” (Прем. 2:11-12). Сила, отъединившись от правды, веры, любви, лишается внутреннего основания, выявляет себя в качестве голой физической силы. Оттого надувается спесью, становится напыщенной, натужливой, велеречивой.
 Как осуществлялось переинтонирование технически?
 При подъеме голоса или инструмента в высокую тесситуру есть две возможности интонирования в соответствии с двумя мировоззренческими ориентациями человека: плотской и духовной. В первом случае повышение тесситуры сопровождается ростом мышечной напряженности (от гордыни самости). Духовность выявляет себя противоположным образом: чем ближе к вершине, тем пламеннее, полетнее, легче, светлее, чище становится состояние, ибо, как говорит Господь, “сила Моя совершается в немощи” (2 Кор. 12:9).
 Каковы, например, возможности интонирования распевной гаммы, начинающейся на словах “сплотила навеки Великая Русь”? Это не просто трогательно-изобразительная риторическая фигура восхождения («anabasis»). В условиях войны она несла с собой окрыление веры, богатство упования, вдохновение военного времени, смывшего кумиры самодовольной плотской жизни и пошлых коммунистических мечтаний о земном самодельном рае и открывавшего подлинные ценности жизни – а с ними и простор духовной свободы. «Не нам, но имени Твоему», – было выбито на медали в честь победы над Наполеоном: сокращение псалма («Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему даждь славу, о милости Твоей и истине Твоей» – Пс. 113). И к концу Великой Отечественной войны народ начинал прочувствовать истинную причину Победы.
 Но чем могла бы полниться гамма во времена, когда Хрущев стучал башмаком по трибуне ООН, обещал похоронить Америку, или позднее, когда в стратосфере была взорвана сверхбомба, способная уничтожить все живое на территории от Москвы до Ленинграда? Она становилась гимном себе: с каждой ступенью подъема мелодии зримо надуваются бицепсы, от самоупоения в зобу спирает дыхание. Исступленное торжество мышцы придает звучанию надсадный характер, чему способствовал и переход от хорового исполнения (более мягкого) к чисто оркестровому. А врата духовной свободы в Божественной любви затворились пред самоупоенной душой.
 Главный вопрос – не о гимне, а о нас! Кто мы? Боголюбцы или брюхолюбцы? Строим ли в душах храм Божий или по-прежнему упрямо – вавилонскую башню самодостаточной гордыни? Ради нее ли отцы принесли великую жертву: 20 миллионов своих жизней?