…Ехали мы длинным поездом, с дворней, с провизией; а за господским поездом тянулись крестьянские встречные телеги, которые старались присоединиться к барскому многолюдному поезду, так как в то время по лесам пошаливали недобрые люди.
 Вот уже наши богомольцы в Сарове, и после обедни направились к келье старца Серафима. Но на стук в его дверь нет ответа.
 - Убег, - озабоченно заметил старый монах путеводитель, а игумен утешал большую толпу богомольцев, жаждавших увидать старца Серафима: «Далеко ему не уйти. Ведь он сильно калечен на своем веку. А все же вряд ли вам отыскать его в бору. В кусты спрячется, в траву заляжет. Разве сам откликнется на детские голоса. Забирайте детей побольше, да чтоб наперед вас шли, непременно бы впереди дети».
 Игумен знал отношение великого Старца к детям. Очевидно, Старец в тот день искал уединения, которое нужно было его святой душе. Но игумен рассчитывал, что вид детей умилит сердце Старца и он им покажется.
 Весело было сначала бежать детям одним, совсем одним, без присмотра и без надзора, по мягкому сыпучему песку. Но дальше их все более охватывало лесною сыростью и лесным затишьем. Под высокими сводами громадных елей стало совсем темно. Детям сделалось жутко. Хотелось плакать… По счастью, где-то вдалеке им блеснул солнечный луч между иглистыми ветвями. Они побежали на мелькнувший вдали просвет и скоро врассыпную выбежали на зеленую облитую солнцем поляну.
 Тут дети увидели человека около корней ели, отдельно стоявшей на поляне. Человек этот, низенький, худенький старичок, работал, пригнувшись к самой земле. Он подрезал серпом высокую лесную траву. Заслышав шорох в лесу, старичок быстро поднялся и проворно шарахнулся к чаще леса. Но он не успел убежать, запыхался и, юркнув в густую траву, скрылся из вида детей. Тогда дети дружно крикнули во много голосов:
 «Отец Серафим, отец Серафим!»
 И вот не выдержал в засаде великий Старец, не устоял перед детским зовом, и над высокими стеблями лесной травы показалась его голова. Он приложил палец к губам и умильно поглядывал на детей, как бы упрашивая их не выдавать его старшим, шаги которых уже слышались в лесу. Мягкими прядями лежали на лбу пустынника его светлые волосы, смоченные трудовым потом; все его лицо, искусанное комарами и лесной мошкарой, было в запекшихся каплях крови. Неказист был его вид, а между тем какая-то сила влекла к нему детей. Он протоптал к ним дорожку чрез всю траву, опустился на землю и поманил детей к себе. И маленькая девочка Лиза первая бросилась к нему на шею, прильнув нежным личиком к его плечу, покрытому рубищем. И каждого из детей, окруживших его, он прижимал к своей худенькой груди… А пока дети обнимали Старца, пастушок Сема, замешавшийся в толпу детей, бежал со всех ног к отставшим от детей взрослым, крича что было силы: «Здесь, сюда! Вот он… Вот отец Серафим! Сюда, сюда – а!» И вот подбежали к Старцу двое дюжих мужчин и, взяв его под локотки, повели к толпе народа, уже высыпавшей из леса на полянку. Когда Старец, освободясь от своих вожатых, подошел к своей лесной избушке, он ласково сказал толпе: «Нечем мне угостить вас, милые; а вот деток полакомить можно». И он сказал одному смышленому мальчику-подростку: «Вот, у меня там грядки с луком. Собери всех деток, нарежь им лучку, накорми их лучком и напой их хорошенько водой из ручья». Дети вприпрыжку побежали к грядкам, и залегши там, не рвали лука, а все смотрели на ласкового старичка. А старичок стал говорить со старшими… В каком-то восторге возвращались дети из пустынной кельи Старца в монастырь, и маленькая Лиза, та самая, что первая бросилась на шею Старца, сказала своей старшей сестренке: «Ведь отец Серафим только кажется старичком, а на самом деле он такое же дитя, как ты да я, не правда ли, Надя?»
 А Надя, та самая девочка, что видела тогда Старца, и по случаю открытия его мощей будучи древней старушкой, описав Старца, как вспомнила, говорит: «Много с тех пор в продолжение следующих семидесяти лет моей жизни видела я и умных, и добрых глаз; много видала я очей, полных горячей привязанности. Но никогда с тех самых пор не видала я таких детски ясных, старчески прекрасных глаз, как те, которые в это утро так умильно смотрели на нас из-за высоких стеблей лесной травы. В них было целое откровение любви. Улыбку же, покрывшую это морщинистое, изнуренное лицо, могу сравнить разве только с улыбкой спящего новорожденного, когда, по словам нянек, его еще тешат во сне недавние товарищи – Ангелы».